Водяная корова в севернорусской мифологии


В статье рассматриваются космологические представления, связанные с образом мифической водяной коровы. Этот субъектно-объектный персонаж, появляясь из глубин первозданных вод, одновременно и творит, и персонифицирует землю. Вместе с тем водяная корова осмысляется как средоточие жизненных сил и изобилия. Магической пастьбой регулярно воспроизводится сотворение/обновление земли. Мифологическая коллизия приобретает в системе фольклорного сюжета обытовленный характер.


На Русском Севере зафиксированы мифологические рассказы о неких водяных коровах.
Они выходят из глубин реки / озера / океана на остров или берег, пасутся на заливных лугах, а при появлении человека вновь скрываются в пучинах водоема. По иной, более редкой, версии, в воде обитают мифические кони. Иногда они обнаруживаются на мосту, откуда с приближением людей бросаются прямо в воду. В глубинах озер эта невидимая конница дает о себе знать топотом копыт. Аналогичные водяные существа есть и в сказке, где, к примеру, чудесная кобылица, выйдя в самую полночь из глубины всколыхнувшегося моря, вместо того чтобы пастись на лугах, подбегает к первому попавшемуся стогу и принимается пожирать сено.
Подобный сюжет известен не только русской, но и другим славянским традициям. У балканских славян в нем фигурируют преимущественно водяные быки. Этот сюжет знаком и западноевропейским этнокультурным традициям, например, шотландской, где изображаются и водяные коровы, и водяные быки. Близким аналогом севернорусской бывальщине служит мифологический рассказ, зафиксированный в соседствующих финно-угорских традициях: карельской, вепсской, финской, коми.
Обозначенный нарратив, несомненно, носит универсальный характер. Он проявляется и в интересующих нас севернорусских мифологических рассказах, обнаруживая признаки генетического и типологического сходства с другими этнокультурными традициями, где и зафиксирован.
Сюжет «Водяные коровы» не был объектом текстологического анализа. Ранее его отчасти коснулась И.М. Денисова, изучая вопрос об отождествлении крупного копытного животного с водами [1]. Однако в целом данный фольклорный сюжет как таковой остается неисследованным. В предпринимаемых нами изысканиях на основе текстологического анализа всех имеющихся в нашем распоряжении вариантов мы предполагаем выявить истоки данного сюжета. Эти истоки мы видим в космологических представлениях, связанных с зооморфным демиургом, коровой-землей и изначальными водами.
Факты появления мифических коров из вод, согласно быличкам и бы-вальщинам, достаточно уникальны, что определяется синонимичными между собой словами: однажды, раз случилось. Причем обычно они не содержат никакой конкретизации. Вместе с тем характерно, что и в севернорусской, и в славянской традициях водяные коровы или водяные быки выходят из озер, прудов, рек обычно летом, в теплые летние ночи. А лето символизирует тепло и свет, без которых невозможна жизнь на земле. Именно они преодолевают мрак и холод ночи, ассоциируемой с предбытием: «Посредине этого озера есть островок, куда в теплые летние ночи выходят из воды четыре коровы» [2].
Наименований водоемов, где происходит эта мистерия, в мифологических рассказах не приводится. И все же предполагается, что это свой, местный водоем, расположенный неподалеку от деревни, где жил или живет очевидец сверхъестественного происшествия: «Вблизи от Мег-ры есть маленькое круглое озеро, дна которого, по уверению крестьян, никак нельзя измерить» [Там же]. Глубина подобных озер не поддается определению в обыденных категориях. Ведь речь здесь идет не просто о реальной глубине реальных озер. Бездонные водоемы служат, по сути, метафорой самой бездны, имеющей бинарную символику [3]. Это точка, «откуда все происходит, а с другой стороны, место, куда все возвращается» [4]. Озеро, из которого выходят коровы, не только бездонное, но и круглое. Изображение такого водоема некими неисповедимыми путями соотносится с представлениями о первозданных водах с островком посередине: «Около Мегры есть небольшое круглое озеро, а посередине островок. На этот островок летом из воды выходят четыре коровы» [5].
Само определение круглое, которым характеризуются сакральные озера (в их числе и легендарный Светлояр), актуализирует представления о совершенных формах, таящих в себе мистический смысл [3]. Магический круг призван и в данном случае разграничить два разнородных пространства, одно из которых заключено в самом круге, а другое находится за его пределами. Это знак присутствия в сиюминутной обыденности иного, сакрального пространства. Такое пространство существовало с «начала времен», когда мирозданию еще только предстояло возникнуть из первородных вод. Если воды символизируют первоэлемент Вселенной, равно как и предшествующий творению хаос, то округлость водоема связана с представлениями о космосе как проявлении формы, в которой смыкаются начало и конец сущего. Островок же, возникший посредине круглого озера, знаменует собой зачаток земли, имеющий потенцию к разрастанию, а впоследствии - к периодическому возрождению, обновлению. Подобное возрождение, обновление стимулируется в мифологии посредством регулярно повторяющихся репрезентаций творения, обусловленных обычаем и ритуалом.
Заметим, что островок на озере, на который выходят водяные коровы, эквивалентен камню на пожне: людям он показывается то огромным камнем, то коровой. В быличках подобная мифологема в значительной мере обытовлена. В поисках пропавшей животины хозяева бродят вокруг камня, иногда даже сидят на нем, но так и не обнаруживают своей коровы. И лишь спустя какое-то время ее именно здесь и находят: «Это ведь не камень был, а телка» [6]. Такая взаимозамена и взаимопревращение обеих соотнесенных друг с другом составляющих свидетельствует об их изначальном синкретизме, воплощенном в образе коровы-камня либо коня-камня (последнее чаще встречается в преданиях). В подобном образе причудливо совмещены и творец мироздания, и объект творения.
Иначе говоря, первозданная земля (камень, остров-камень, остров) отождествляется с крупным копытным, в данном случае - с коровой. Как заметил В.Н. Топоров, именно копытные символизируют землю, тогда как птицы - верхний, а рептилии - нижний мир [7]. Об олицетворении земли в виде крупного копытного животного, имеющем место и в русской мифологии, убедительно пишет И.М. Денисова [8]. Такие представления уходят своими корнями в глубокую древность. Они обнаруживаются, к примеру, в мифах древней Индии, согласно которым земля, спасаясь от преследования, превращается в корову.
Зооморфный персонаж, появившийся на островке посреди вод, это обычно не кто иной, как демиург. В этом свете и корова, вышедшая из круглого бездонного озера на островок, также осмысляется в качестве творца земли и - шире - Вселенной. Правда, в некоторых вариантах рассматриваемого сюжета корова появляется не на острове, а на берегу (возможно, на мысу) водоема. Подобная взаимозаменяемость не случайна. Ведь берег - это самая ближняя точка на пути из водоема к суше, земле, ойкумене. Более того, согласно этимологическим разысканиям, с понятием «берег» первоначально были связаны представления о «возвышении, высоте», затем о горе, гористом береге (ср. с нем. Berg). С другой стороны, и остров является своего рода горой, а точнее, вершиной подводной горы. Тождеством осмысления этих топосов обусловлена их взаимозаменяемость. Она проявляется и в рассматриваемом сюжете.
Как повествуется в анализируемом мифологическом рассказе, «целое стадо бурого скота» пасется не просто у воды, а выше по реке, то есть ближе к истоку, соотнесенному с верхним миром. Причем в данном варианте оно пасется у «мукомольни» - мельницы [9]. Мельничное же колесо приводит воды в движение, без которого нет творения: «Движение, реальное и метафорическое, актуализирует модель мира, обеспечивает ее функционирование во времени и пространстве» [10]. Причем движение является «основоположной семантической категорией архетипической модели мира» [Там же]. В этом свете мельничное колесо символизирует возникновение времени, пространства и судьбы (колесо Фортуны). Близким аналогом мельничному колесу служит колесница. Это может быть, к примеру, колесница Посейдона, запряженная длинногривыми конями: в ней он мчится по темно-синим бурливым волнам моря [11].
Число коров, выходящих из воды на остров либо на берег, оказывается разным. Иногда их четыре. В этом числе содержится символика пространственно-временной структуры Вселенной: имеется в виду прежде всего горизонтальное развертывание пространства, определяемое четырехчастной моделью мироздания. Важнейшими составляющими такой модели являются четыре стороны света: север, юг, запад, восток. В архаических традициях (вероятно, и в нашем случае) они обнаруживают
тенденцию к персонификации. Впрочем, число «четыре» в мифологической картине мира служит определением и темпоральных параметров, неотделимых от пространственных: четыре времени года, четыре части суток и пр. Однако в большинстве вариантов водяных коров целое стадо. Подобного рода множественность, по сути, служит проявлением единичности. Не случайно в руках крестьянина из всего стада обычно оказывается лишь одна корова. Каждая из них в отдельности, как и в совокупности с другими, наделяется определенным набором признаков.
Водяная корова не только в русской, но и в других этнокультурных традициях изображается бурой, редко - черной масти. В коми мифологических рассказах на берегу озера Лывина пасутся красно-белые, черно-белые кони. Будучи производным, бурый цвет, на наш взгляд, служит рационализированным выражением красного цвета, который в данном мифологическом контексте символизирует жизнь. С определением красный связаны кресати, кресити, то есть «высекать искру или огонь, загораться, возжигать, оживлять, воскресать». Причем первоначально крес обозначало «возрождение, летний солнцеворот, купальский огонь» [12]. По своей семантике близка к бурой красно-белая масть, поскольку красный и белый цвета в некоторых случаях имеют одинаковую символику. В то же время красно-белая, а тем более черно-белая масть могут означать противопоставление жизни и смерти, «того» и «этого» миров, равно как и противопоставление светлого и темного начал в самом бытии. Иногда водяные коровы изображаются пестрыми, то есть покрытыми разноцветными пятнами, разными по форме и величине. Иначе говоря, шкура этих чудесных животных состоит из шерстинок разного цвета, что служит символом многообразия заключенной в них потенции.
Шерсть мифического копытного лоснится, блестит, что свидетельствует о его сакральности, насыщенности жизненной силой. Характерно, что водяная корова обычно комолая, то есть безрогая. Данный устойчивый признак заставляет нас предположить, что корова в этом космогоническом мифе вытеснила свою архаическую предшественницу - самку лося. Не случайно в некоторых архаических традициях (например, в эвенкийской) в виде огромной лосихи представлялась сама хозяйка Вселенной [13].
Остальные признаки водяной коровы: большая, чрезвычайно большая, рослая, тучная, гладкая, очень сытая и непременно дойная - определяют ее как средоточие обилия и плодородия. Продуцирующая сила водяной коровы, согласно народным верованиям, заключена в ее шерсти-шкуре, каждая шерстинка которой может превратиться в животное соответствующего вида. И поэтому, когда водяную корову, добытую крестьянином, зарезали, именно шкура чудесного животного загадочным образом исчезла. Эту шкуру унес ее «хозяин» - неведомый пришелец
из «круглого озера» [2; 5]. Иначе говоря, она возвращается в бездонный водоем, где скрыты все начала и концы сущего.
В одном из вариантов коров, выходящих из озера, сопровождает чудесная доильщица, которая всякий раз исчезает вместе с ними в глубинах вод [14]. Совершенно очевидно, что этот женский персонаж появляется не для обычного доения. И не просто для молока предназначается золотой подойник, наделенный сверхъестественными свойствами: он не тонет в воде, однако при попытке человека завладеть им вмиг скрывается в глубинах озера. Золотой подойник уподобляется «зачарованному» кладу, в котором заключена магическая сила его владельца. По словам одного странника, лишь тот, кто завладеет таким подойником, поймает и самих коров [15]. Неудивительно, что его содержимым может быть только волшебное молоко: «Корова создала при своем рождении этот мир, когда выдоила свое молоко» (Ригведа. X. 61).Тем самым корова изображается здесь как создательница Вселенной. В этом контексте и доильщица, упоминаемая в севернорусской бывальщине, отождествляется с чудесной коровой. Молоко же, для которого и был предназначен золотой подойник, в силу определенной семантики золота должно обеспечить долголетие и бессмертие.
В севернорусских бывальщинах водяная корова, которой удалось завладеть одному крестьянину, «никогда не переводилась», а ее приплод якобы и сейчас еще живет в деревне. Образ никогда не убывающего обилия (неразменный рубль, неубывающие хлеб или рулон полотна) в данном случае отчасти уже обытовлен и рационализирован: «И была она сытее, круглее и молочнее всех соседских коров» [16]; «Молока они (две коровы. - Н.К.) давали по два ведра на удой» [2] или же «давали мужику по два ведра в день молока» [5]. Но и этого, как выясняется, оказалось достаточно, чтобы воспринимать пойманное чудесное животное в качестве коровы изобилия. Впрочем, такое изобилие не выходит за пределы крестьянского достатка: «и мужик разбогател».
В дошедшей до нас севернорусской традиции водяные коровы фигурируют уже не сами по себе: теперь они лишь атрибуты мифического существа, связанного с водой. Но именно в этих атрибутах как раз и заключена изначальная зооморфная сущность антропоморфизированно-го персонажа, соотнесенного с чудесными коровами. Их мифическим владельцем выступает водяной, который часто низведен до уровня нечистой силы - черта. Однако и в том и в другом качестве дух-«хозяин» воды удерживает за собой некогда присущие ему зооморфные признаки: появляется в виде коровы или лошади, имеет коровье брюхо, коровьи или лошадиные ноги, коровий хвост, рога, плывет как корова и т.д. То же приписывается и женским мифическим существам, связанным с водой, - русалкам, водяницам, равно как и их славянским аналогам. В числе характерных для этих персонажей признаков - способность
обернуться коровой, лошадью, увести стадо, отобрать молоко у коров, постоянная «молочность», аномально большие груди, отвисшие до самых колен и напоминающие вымя, коровьи или ослиные копыта, конский хвост вместо волос и пр. [17].
Из сказанного следует, что архаическим предшественником водяно-го/водяницы/русалки в данном случае был зооморфный демиург (здесь: крупное копытное животное), соотнесенный с изначальными мировыми водами и первозданной землей. В поздней традиции сущность этого уже антропоморфизированного персонажа воплотилась в его зооморфных атрибутах - в водяных коровах либо в приравненных к ним мифических копытных животных.
Вместе с тем водяной/водяница/русалка наследует от своих архаических предшественников и функцию творения. Так, в одном из вариантов водяниха-девка, выгнав чудесных коров для пастьбы из воды на берег озера и наблюдая за ними, расчесывает волосы. Посредством таких манипуляций она творит мироздание, уподобляясь мифическим пряхам, имеющим дело с прядением шерсти [18].
Как повествуется в рассматриваемой бывальщине, мифическая пастьба водяных коров длится до тех пор, пока к ним не приблизится человек. Несмотря на то что действие, изображаемое в этом нарративе, происходит в «начале времен», рассказчики неизменно помещают очевидца происшествия в свое либо не в столь отдаленное время: они рассматривают происходящее как очередную репрезентацию акта сотворения Вселенной. При попытке человека приблизиться к вышедшим из воды коровам озеро проявляет признаки живого существа: оно «ужасно взволновалось», из его глубин послышался свист. По этому сигналу коровы немедля бросаются в воду. В одном из вариантов мифический хозяин вод и водяного стада представлен своим метонимическим эквивалентом, свидетельствующим о его зооантропоморфной сущности: «(...) и из воды вдруг высунулась большая, покрытая черною шерстью рука» [19] - и эта рука ухватилась за борт лодки, где сидели очевидцы происшествия. Однако чаще хозяин мифического стада уже антро-поморфизирован. Заметив приближающуюся опасность, водяной/черт начинает спешно загонять скот в озеро, подобно тому, как это делает в аналогичной ситуации рачительный крестьянин, загоняя домашнюю животину в хлев.
Мифическая пастьба имеет магический смысл. Земля, а точнее ее первые островки, покрывается растительностью, оттого что вышедшей из воды корове надо где-то пастись (ведь дело происходит летом). Иногда космогонический миф как бы запечатлевает тот момент, когда земля в виде маленького островка суши («коча») еще не до конца выступила из воды. Коровы ходят по этому «кочу», грузнут по самую морду, но не тонут [20]. Мало того, островок-«коч» еще не закрепился в мироздании, дрейфуя между берегом и серединой озера, где чаще всего отводится место мировому древу, соединяющему миры. Для архаического мировосприятия нередко характерна обратная причинно-следственная связь. Водяная корова осмысляется как персонификация причины, обусловливающей появление земли/суши. А возникновение этой земли/суши представлено как следствие выхода водяной коровы из глубин, приравненных к первозданной водной стихии. Причем причина и следствие совмещаются, сообразуясь с пространственно-временными параметрами, востребованными самим актом творения. Применительно к нашему сюжету это означает, что земля, покрытая зеленой травой, появится тогда, когда на ней начнут пастись чудесные, вышедшие из воды коровы.

Появление человека у озера в момент сотворения либо перевоссоздания мира приходится, надо полагать, на неурочное время. В результате течение магического процесса нарушается. Коровы, которые одновременно и творят, и персонифицируют землю, где они пасутся, вынуждены скрыться в глубинах вод, откуда они вышли. Круг замыкается, конец совмещается с началом, чтобы творение могло в очередной раз повториться в том виде, в каком оно происходило изначально. Магической пастьбой всякий раз воспроизводится сотворение мира либо перевоссоздание одряхлевшего космоса.

Н.А. КРИНИЧНАЯ, доктор филологических наук


Литература
1. Денисова И.М. Мосты времен: космогонические архетипы в традиционной культуре // Древнерусская космология. СПб., 2004. С. 404407.
2. Петров К. Народные предания в Олонецкой губ. // Олонецкие губернские ведомости. 1860. № 2. Часть неофициальная. С. 102-103.
3. Криничная Н.А. Русская мифология: Мир образов фольклора. М., 2004. С. 744-745.
4. Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. М., 1996. С. 34.
5. Ончуков Н.Е. Северные сказки (Архангельская и Олонецкая гг.). СПб., 1908. (Зап. Имп. Русского географического об-ва по отделу этнографии. Т 33). С. 499-500.
6. Криничная Н.А. Крестьянин и природная среда в свете мифологии. Былички, бывальщины и поверья Русского Севера: Исследования. Тексты. Комментарии. М., 2011. С. 351.
7. Топоров В.Н. Космогонические мифы // Мифы народов мира. В 2 т. М., 1982. Т 2. С. 9.
8. Денисова И.М. Зооморфная модель мира и ее отголоски в русской народной культуре // Этнографическое обозрение. 2003. № 6. С. 2630.
9. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии, собранные П.С. Ефименко. Ч. 1: Описание внешнего и внутреннего быта. М., 1877. Ч. 1. С. 188.
10. Невская Л.Г., Николаева Т.М., Седакова И.А., Цивьян Т.В. Концепт пути в фольклорной модели мира (от Балтии до Балкан) // Славянское языкознание. XII Международный съезд славистов. Доклады российской делегации. М., 1998. С. 442.
11. Лосев А.Ф. Посейдон // Мифы народов мира. В 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 323.
12. Этимологический словарь современного русского языка / Сост. А.К. Шапошников: В 2 т. М., 2010. Т. 1. С. 436-437.
13. Анисимов А.Ф. Религия эвенков в историко-генетическом изучении и проблемы происхождения первобытных верований. М.- Л., 1958. С. 29.
14. Пятницкий. Легенда // Олонецкие губернские ведомости. 1884. № 66. Часть неофициальная. С. 649.
15. Сказки и песни Белозерского края / Зап. Б. и Ю. Соколовы. М., 1915. С. XI-XII.
16. Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903. С. 88.
17. Виноградова Л.Н. Народная демонология и мифо-ритуальная традиция славян. М., 2000. С. 35, 37, 50, 56 и др.
18. Криничная Н.А. Водное божество: магия расчесывания волос как предпосылка к сотворению бытия (по севернорусским фольклорноэтнографическим материалам) // Этнографическое обозрение. 2013. № 1. С. 137-152.
19. Лесков Н. Представления кореляков о нечистой силе // Живая старина. 1893. Вып. 3. Отд. 5. Смесь. С. 417.
20. Потанин Г.Н. Этнографические заметки на пути от г. Никольска до г. Тотьмы // Живая старина. 1899. Вып. 1-2. С. 193.
Институт языка, литературы и истории Карельского научного центра РАН

Карелия СССР

  • Обратная связь
  •  

Советская Карелия

kalarokka, lyhytpajo, АКССР, Авель Енукидзе, Александровский завод, Архип Перттунен, Беломорск, Беломорско-Балтийский канал, Березин Николай Ильич, Валаам, Великая губа, Видлица, Водла, Водлозеро, Вокнаволок, Вохтозеро, Гельсингфорс, Дмитрий Бубрих, Заонежье, Иван Фёдорович Правдин, Известия Архангельского Общества изучения Русского Севера, Ипатов Василий Макарович, Ирина Андреевна Федосова, К-ФССР, КАССР, КФССР, Калевала, Калевальский район, КарЦИК, Карелгранит, Карело-Финская ССР, Карельская АССР, Карельская Трудовая Коммуна, Карельские народные сказки, Карельский фронт, Каронегсоюз, Кемь, Кереть, Кестеньга, Кижи, Киндасово, Кирьяжский погост, Колхозойн Пуолэх, Кондопога, Кончезеро, Кончезерский завод, Корельский уезд, Кюлолакшский погост, Ладожское озеро, Лесков Николай, Лопские погосты, Лососинка, Лоухский район, Маннергейм, Мариинский канал, Марциальные воды, Маршруты по Карелии, Мегрега, Медвежьегорск, Михаил Калинин, Нюхча, Обонежье, Озеро Укшезеро, Олонец, Олонецкая губерния, Олонецкие губернские ведомости, Олонецкий край, Олонецкий уезд, Онего, Онежское озеро, Пертозеро, Петр I, Петр Алексеевич Борисов, Петр Мефодиевич Зайков, Петровский завод, Петроглифы Карелии, Петрозаводск, Петрозаводский уезд, Повенец, Повенецкий уезд, Подужемье, Приладожье, Пряжа, Пряжинский район, Пудож, Пудожский район, Пудожский уезд, Рокаччу, Сердоболь, Спасская губа, Тойво Антикайнен, Топозеро, Унелма Семеновна Конкка, Ухта, Ухтинская республика, Федор Глинка, Шуньга, Шуньгский район, Шюцкор, Эдвард Гюллинг, Элиас Лённрот, Юшкозеро, Ялмари Виртанен, белофинны, бычок-подкаменщик, валун карелия, варлаам керетский, вепсы, геология карелии, гражданская война в карелии, густера, елец, ерш, знаменитые люди карелии, изучение карельского языка, интервенция в карелии, кантеле, карелиды, карелия карелы, карело-финский эпос, карелы, карельская еда, карельская изба, карельская карта, карельская кухня рецепты, карельская национальная кухня, карельская письменность, карельская свадьба, карельская частушка, карельские грамоты, карельские диалекты, карельские загадки, карельские заклинания, карельские обряды, карельские пословицы, карельские предания, карельские причитания, карельские руны, карельские сказки, карельские суеверия, карельские традиции, карельские частушки, карельский крест, карельский фольклор, карельский язык, карельское поморье, кареляки, кемский уезд, коллективизация 1930, колюшка, корела, корюшка, лещ, ливвики, лопари, лосось, луда, людики, монастыри карелии, мурманская железная дорога, налим, наука карелия, одежда карел, озера Карелии, окунь, олонецкие заводы, олонецкий район, палия, плакальщица, плотва, поморы, причеть, раскулачивание 30 годов, река Суна, река Шуя, рекрутская песня, рунопевец, рунопевцы, русский фарфор, рыба в карелии, ряпушка, саамы, сиг, словарь карельского языка, староверы и старообрядцы, старокарельское блюдо, судак, сямозеро, туристические маршруты по карелии, уклея, финно угорские языки, финны, финская интервенция, финская оккупация, хариус, чудь, шунгит карелия, щука, язь, ёйги

Показать все теги

Популярное